СЫНОК.

 

- Что с тобой, папа? - Вальтер подошел к отцу, сидящему на крыльце дома.

На лужайке перед домом лежали пакеты с продуктами.

- Сердце! - прохрипел старик, пытаясь открыть крючковатыми пальцами баночку с таблетками.

Вальтер помог открыть ее, и старик дрожащей рукой положил две таблетки под язык.

Опираясь на руку сына, он прошел в гостиную и лег на диван.

- Вызвать доктора, папа?

- Нет, не надо. Сейчас пройдет. Не первый раз.

Вальтер вышел на улицу, собрал выпавшие из пакетов продукты и вернулся в гостиную.

Зачем ты сам пошел в магазин, папа? Ну разве не могли мы съездить на машине?

- А мне что же, лежать и умирать? Нет, Вальтер, пока человек жив, он должен двигаться. И я, пока хватает сил, буду. 

Вальтер посмотрел на подрагивающие руки отца и спросил:

-Т ебе что-нибудь надо, папа?

- Да, Вальтер. Принеси мне плед - знобит.

Он заботливо укрыл отца теплым пледом. 

- Спасибо, сынок.- прошептал старик и закрыл глаза…

«Сынок…» Никогда он не называл его так, только по имени - Вальтер. 

Отец всегда был немногословен и строг, и в детстве Вальтер его побаивался, хоть тот никогда даже не повышал голоса. Будучи чем-то недовольным, он говорил тихим, спокойным, но таким тяжелым голосом, что Вальтера придавливало его словами словно мешками с песком. Между ним и отцом не было доверительных отношений, как-будто невидимая стена стояла между ними. Все свои проблемы и радости Вальтер обсуждал с матерью - доброй домашней женщиной, которая до самой своей смерти была ему очень близка. Сынок - так называла его она. 

Он посмотрел на отца. Старик спокойно лежал с закрытыми глазами. 

Вальтер с беспокойствам наклонился к нему и, убедившись, что тот дышит, тихо отошел, чтобы не разбудить отца.

Но тот не спал. Он был погружен в свои воспоминания.

 

ХХХХХХХ

Сегодня в супермаркете он встретил  невысокого курносого русского парня. 

Тот в замешательстве стоял в винном отделе, рассматривая длинные ряды бутылок. Этот парень напомнил ему другого человека из другой, казалось, не его жизни… 

Старик подошел к нему:

- Nehmen Sie diesen spanischen Wein. Der ist sehr gut. (1)

Парень повернулся к старику, с удивлением посмотрел на него и добродушно улыбнулся:

- Нихт ферштейн, - развел он руками.

Nehmen Sie diesen Wein.(2) - старик указал пальцем на бутылку.

- А, понял! Спасибо, отец, - улыбнулся парень и взял сразу несколько бутылок.

- Рус-ски? - показывая на парня пальцем, спросил старик.

- Да. Вы говорите по-русски?

- Nein. Не мно-го, сы-нок, - старик грустно улыбнулся и посмотрел в голубые, почти прозрачные глаза парня.

 

 

ХХХХХХХ

- Sie haben keine wahl. Ergebt euch.(3) - обершарфюрер Вильгельм Нойман с недоумением и удивлением смотрел на русского солдата - совсем мальчишку, невысокого и щуплого, державшего направленным в его сторону автомат. - Widerstand ist zwecklos.(4) 

- Нихт ферштейн, - сказал потрескавшимися губами русский. - Что надо?

Вильгельм Нойман быстрым внимательным взглядом окинул помещение. В нем, кроме этого раненного в голову и руку, наскоро перевязанного бинтами с запекшейся кровью русского солдата, живой была еще сидевшая на полу старая женщина в выцветшей и местами заштопанной серой кофте, в шерстяном сером платке и кирзовых сапогах. 

В дальнем углу лежали два трупа убитых солдат, прикрытых шинелями. 

«Все-таки, огрызались мы результативно» - подумал Нойман. 

Пол был весь усыпан пулеметными гильзами. В проемах выбитых окон было два немецких пулемета МГ. 

Женщина с ненавистью смотрела на высокого холеного немецкого офицера с белым носовым платком в руке. Взгляд же голубых прозрачных глаз солдата был даже добродушен, как показалось Вильгельму.

Он открыл маленькую книжечку немецко-русского разговорника, который держал в другой руке, нашел нужную фразу и попытался сказать по-русски, но у него не получалось. «Was für eine Hundesprache» (5) - подумал он и, отметив ногтем нужное место в книжке, положил ее на стол. 

Солдат, держа его на прицеле, наблюдал за насыпью, где залегли немцы.

- Теть Кать, посмотри, что он там нам дал.

Женщина взяла со стола книжку и по слогам прочла отмеченное:

- Сда-вайся в плен. С то-бой бу-дет хорошее обра-щение…

Солдат перебил ее:

- Больше ничего, теть Кать?

- Ничего, сынок! Про плен только, - она, поджав губы, злобно посмотрела на немецкого офицера. - Ах, ирод, смотрит еще зенками своими бесстыжими. Убей его, сынок! Застрели поганца! Одной мразью на земле меньше будет!

- Нельзя, теть Кать. Парламентер он. - Солдат указал раненной рукой на дверь, - уходи! 

- Кто? Какой парлатёр? 

- Потом объясню, теть Кать! - даже улыбнулся он и, обращаясь к Вильгельму, хмуро добавил: - Ну, что ждешь, иди отсюда!

 

 

ХХХХХХХ

На выходе из супермаркета старик снова столкнулся с русским парнем, тот складывал покупки в почти полный багажник старенького Мерседеса.

Он, заметив старика, помахал рукой:

- Подвезти вас, отец? На хаузе, - он открыл пассажирскую дверь, жестом приглашая старика. - Давайте, подвезу.

Он подошел к старику, взял пакеты с продуктами, и уложил их на заднее сиденье.

- Садитесь!

Тот сел в машину. 

- Вы только показывайте, куда ехать на хаус. А я, вот, машину у вас купил. Хорошие у вас машины. Гуд авто, - парень похлопал машину по крылу.

Старик кивнул:

- Ja, es ist ein gutes Auto. (6) Ты е-хать дом? Nach Hause? Russland? (6)

- Да, в Россию. Я в Воронеже живу. Город такой. Во-ро-неж. Ферштейн?

- Ja-ja… Vo-ro-nezh. Hier links bitte, (7)- старик показал рукой налево.

Подъехав к дому, парень вышел из машины и помог выйти старику.

- Danke, - опираясь на руку молодого человека, сказал он. 

Посмотрел на парня  - голубые глаза его были словно частичками огромного голубого неба над ними. И они были точно такими же, как у того русского солдата.

Старик вдруг произнес:

- Я быть в Во-ронеж.

Парень обрадованно улыбнулся:

- Да ладно! Правда? Когда?

Старик развел руками:

- Не па-нимать! 

- Надо же! В Воронеже бывали. Наверное, и в Москве были тоже? У нас все туры через Москву. Москва красивая! Были в Москве-то?

Nein. Nein, ich war nicht in Moskau. (8)

-  Да-да! Маскау!- обрадовался парень. - Красиво у нас, правда?

-J a… ja, - тихо ответил старик.

Парень передал ему пакеты из супермаркета:

- Ну, пора прощаться! Мне еще ого-го сколько ехать! В Воронеж - хрен догонишь! Пока, отец!

- Vielen dank, сы-нок! Gute Reise.(9)  Он проводил глазами уезжающий автомобиль, и когда тот скрылся, медленно пошел в дом. Не отпускавшие его всю жизнь воспоминания шквалом волн забились в голове - виски застучали, а сердце, останавливаясь, словно по инерции неровно билось в груди. 

Голубое небо стало красным и закачалось над ним. Он выронил из рук пакеты, и с трудом преодолев несколько шагов, сел на ступеньках дома и стал судорожно доставать таблетки дрожащими крючковатыми пальцами…

 

 

ХХХХХХХ

- Сынок, -позвал старик, - сынок!

Вальтер, выглянул из своего кабинета:

- Ты звал, папа?

- Да, подойди ко мне, - тихо произнес тот.

Вальтер подошел к лежащему на диване отцу, придвинул кресло и сел рядом.

Старик поднял на него усталые, потерявшие цвет и блеск слезящиеся глаза, и взял сына за руку своей сухой и холодной, подрагивающей рукой.

- Я хотел… Я всю жизнь хочу, - он закашлялся. - Я … Не решался тебе рассказать… Я знаю, как ты относишься к этому… Но больше не могу. Послушай меня. И прошу, не суди меня строго, я сам себя осудил уже. И строже, наверное, осудит только Бог.

- Папа! О чем ты? Может, потом, когда отдохнешь?

  • Нет-нет… Пожалуйста, послушай.

 

ХХХХХХХХХХХ

- Я, ты знаешь, воевал… Никогда я не говорил ни с кем из близких на эту тему, но ни на один день воспоминания о той войне не оставляют меня. И эти воспоминания всю жизнь давили и угнетали меня, и теперь мне надо рассказать все тебе, не могу больше носить в себе. Это выше моих сил уже. Они, эти воспоминания, каждый день новым камнем ложились мне на душу, и за годы превратились в громадную гору булыжников, тяжесть которых уже невыносима.

Вальтер взял обе руки отца, пытаясь согреть их.

- Перед войной в тридцать девятом я закончил юнкерскую школу в Бад-Тёльце, и в том же году уже участвовал в польской кампании. После нашей победы в Польше я, как и все мы, был бесконечно счастлив - ни с чем не сравнимый вкус победы пьянил нас. Мы хотели воевать, романтика войны была притягательна для нас. Даже гибель наших товарищей не воспринималась, как трагедия. Воспитанные на примере героического прошлого наших предков, мы считали павших товарищей героями, и сами готовы были в любой момент пожертвовать собой за обожаемого нами фюрера и ради процветания Великой Германии.

Потом была Голландия и Франция… Во Франции я служил до сорок второго года. 

В сорок втором нашу дивизию перебросили в Россию. И там для нас началась другая война. Эти огромные пространства, непролазная грязь всюду, грязные вонючие люди, их страшные некрасивые деревни. Мы называли этих людей мышами, и с энтузиазмом очищали от них территорию для нашего прекрасного Рейха. Я был абсолютно убежден в том, что эти нелюди-большевики должны быть уничтожены, вся их нация была мне отвратительна. Да, пропаганда в Рейхе работала как надо, и мы с гордостью чувствовали себя  его молодым передовым отрядом. 

- Ты убивал гражданских людей в России? - тихо спросил Вальтер. 

- Мы не считали их людьми и уничтожали без эмоций. Для нас они, все русские, были как вредители - мыши или тараканы, которых надо истреблять, чтобы они не разносили заразу. Так нас наставлял фюрер…

Старик замолчал. 

- Подай мне воды, Вальтер.

Выпив несколько глотков, он вернул стакан сыну и продолжил:

- Да, сынок, я был убежденным нацистом, почти все мы были.

Это потом пришло осознание чудовищности того, что мы там натворили… Это потом каждый убитый мной превратился в камень, давящий душу.

Помолчав немного, старик продолжил:

- В России мы попали под Воронеж - и сразу в самое пекло. Война во Франции казалась тогда нам скаутской прогулкой. Под Воронежем шли жестокие бои,  и нам приходилось нелегко - «мыши» огрызались свирепо. Да еще и в тылу нас одолевали их партизаны. Они были сущими чертями, поэтому мы часто совершали рейды по местам, где они могли скрываться, и как только накрывали их, безжалостно уничтожали.

Однажды мы возвращались из такого рейда, довольные своими подвигами - охота была удачной: мы уничтожили сотню «мышей», не потеряв ни одного своего. Настроение было приподнятым. Мы шли и весело обсуждали наши подвиги, за которые, пожалуй, получим по железному кресту. 

Шли по дороге, не опасаясь ничего - мы же были в нашем тылу. Подошли к железнодорожной насыпи, где в  домике обходчика расположился пост какой-то пехотной части вермахта. Мы несколько свысока смотрели на солдат, да и офицеров вермахта - мы же были эсэсовцами, элитой.

Мы весело заорали им что-то, поднимаясь по насыпи к железной дороге.

Обычно эти вояки сразу бежали навстречу послушать рассказы о наших подвигах и посмотреть на трофеи. Но в тот раз никто не вышел нам навстречу. Меня это насторожило, но не успел я еще обьяснить себе эту свою настороженность, как из двух окон по нам ударили пулеметы. Мы покатились по насыпи как горох. Сразу я потерял четверть своей группы. Мы попали в настоящую ловушку - только эта небольшая насыпь защищала нас от огня пулеметов. Отойти мы не могли  - место было равнинное, и мы, выйдя из-под укрытия попадали точно под пули. По флангам тоже. Железная дорога шла здесь по плоской местности. Мы, вжавшись в землю, лежали вплотную друг к другу, периодически пытаясь отгрызаться, но не очень удачно. Поднять голову и, хотя бы осмотреться, не было никакой возможности - их пулеметчики знали свое дело - тут же заливали нас огнем. Отвратительным было и то, что первой же очередью была разрушена рация, был убит и радист. Мы даже не могли вызвать подкрепление. Один бронетранспортер мог бы решить все дело. 

 Лежали мы уже несколько часов, уткнувшись в землю - эти дьяволы не давали нам никакого шанса. Я боялся, что они под прикрытием пулеметов могут предпринять вылазку и забросать нас гранатами.

Боевой дух моих ребят пропал. Конечно, лежать вперемежку с убитыми, слышать стоны раненых, будучи не в силах что-либо предпринять, не добавляет энтузиазма. Вдобавок, стояла  страшная жара, и солнце жгло так, что, казалось, плавились мозги.

И тут мне в голову пришла мысль - попробовать провести переговоры, чтобы как-то  выиграть время. Конечно, я не сильно верил в успех моего замысла, но не видел другого выхода. Я достал носовой платок и поднял его над головой. Выстрелов не было, и я медленно поднялся из укрытия. 

Легкий ветерок, вдруг ненадолго разогнавший застоявшийся раскаленный воздух, немного освежил меня. Я повернулся к своим солдатам и улыбнулся:

«Мы - солдаты Великого Рейха, и нам выпала честь быть сегодня здесь. И даже если суждено погибнуть, эта жертва не будет напрасной! Да здравствует Великая Германия!»

Конечно, в глазах моих солдат я был героем - ведь я стоял, открыто повернув лицо прищурившейся коварной смерти. Я видел черное жерло пулемета, пристально уставившееся на меня.

«Что ж, - подумал я. - Ты, Вильгельм, достойный сын Германии. Потомки будут гордится тобой». Вот такие мысли  были тогда в моей голове. Я не боялся смерти в тот момент. На меня смотрели мои солдаты, я должен был быть героем в их глазах. 

Я расстегнул ремни амуниции, и бросил оружие и снаряжение на землю, чтобы показать, что безоружен.

Подняв обе руки над головой, я медленно направился к избушке, в любой момент ожидая выстрела. Мне казалось, что я чувствую, как острыми жалами впиваются в меня пули, роем смертоносных ос вырывающиеся из узкого улья пулемета. 

Но он молчал.

До избушки было каких-то сто шагов. Я не ощущал ни времени, ни расстояния. Я словно опять стал мальчиком - как на киноэкране мелькали в голове эпизоды детства и юности.

Подойдя к избушке, я постучал в деревянную, изрешеченную пулями дверь. Ее открыла старая женщина и быстро отошла за большой стол, на котором лежали пулеметные диски к нашему МГ, из которого поливал нас направивший сейчас на меня автомат раненый русский.

Я понял, что они захватили наш пост с целью устроить засаду, убить как можно больше наших и умереть здесь. Шансов уйти у них не было. 

«Fanatiker (10)» - подумал я, глядя на них. 

Почему они не хотят сдаваться? Они же не знают, что я, конечно, сразу же их расстреляю, как расстреливал и до сих пор сдававшихся в надежде выжить русских? 

Они не приняли мое предложение сдаться. Солдат показал мне автоматом на дверь.

Подойдя к выходу я обернулся, пытаясь еще раз склонить его прекратить бой - мне было жаль моих солдат, которые могли еще погибнуть. Я показал жестами, чтобы он не стрелял, и мы просто уйдем. И они смогут тоже уйти отсюда и, может быть, спасти свои жизни. Но солдат только рассмеялся и махнул на меня рукой, а старуха посмотрела с нескрываемой ненавистью.

- Сынок! Да что ты с этим иродом еще разговариваешь, - злобно сказала она.

- Сы-нок, - обратился я к русскому. Она называла его так, и я подумал, что это его имя, и тоже назвал так, в надежде как-то расположить к себе. -Сынок, was erhoffst du dir? Ergebt euch… (11)

Русский же рассердился и громко крикнул:

- Какой я тебе сынок! Пошел отсюда, немчура поганая! Пошел, сказал! - он указал стволом на дверь: - Сам ты сынок! Русские не сдаются!

Я вышел, за мной плотно закрылась дверь. Я пошел к своим. Спиной я чувствовал направленный на меня пулемет - обжигающие мурашки, словно раскаленные свинцовые капли, бегали по всему телу, пот заливал глаза, руки, поднятые над головой дрожали. Они дрожали от страха, животного страха - теперь я боялся за свою жизнь! Впервые за всю войну.

 И снова ждал выстрела… Хотя была все же надежда, что доберусь живым до своих, ведь он говорил слово парламентер, значит, не должен бы стрелять. Я удивился себе: в тот момент я молил Бога о благородстве «мыша», недочеловека! Я не выдержал и побежал - так мне хотелось выжить!

Спрыгнув с насыпи, я не мог прийти в себя от радости - «я жив, я жив» - крутилось в голове. Попросил у кого-то из моих ребят фляжку со шнапсом, и в два-три глотка выпил добрую половину. Я пребывал в какой-то эйфории - я жив!

Вскоре я вернулся в реальность. Теперь, зная кто противостоит нам, я мог оценить обстановку. Ко мне вернулось самообладание и ненависть, еще более жгучая, к этим «мышам» - как они осмеливаются стрелять в нас, убивать нас! Людей высшей расы!

Когда я шел к избушке, то заметил колодец, огороженный покосившейся невысокой изгородью. Он находился метрах в двадцати слева от избушки и был вне сектора стрельбы русского пулеметчика. У меня созрело решение попытаться прорваться к колодцу и забросать дом гранатами. И если  привлечь внимание русского к нашему правому флангу, у меня появится несколько секунд, чтобы броском перескочить насыпь на левом фланге и добежать до колодца.

Я подозвал унтершарфюрера Бетке и, изложив свой план, поставил задачу начать огонь на нашем правом фланге, чтобы отвлечь внимание врага. Бетке отполз на правый конец насыпи и показал рукой, что он и его ребята готовы открыть огонь.

Я поправил каску, нащупал четыре гранаты за ремнем и, привстав, приготовился к быстрому рывку. 

- Feuer! (12) - крикнул я. Раздались автоматные очереди ребят Бетке, и я рванулся через насыпь. Русский ответил ответным пулеметным огнем, быстро подавив огонь моих солдат. Но этих нескольких секунд мне хватило, чтобы добежать до колодца и укрыться за ним. Отдышавшись, я достал две гранаты. Осторожно через покосившийся штакетник посмотрел на избушку. В единственном с этой стороны окне стояла старуха и пристально смотрела, как мне казалось, на меня. 

«Ах, если бы Бетке сейчас начал стрелять! Ну же, Бетке!», - шептал  я, словно надеялся, что он меня услышит. «Бросить гранату отсюда? Далековато. В окно попасть трудно, а так… Только обнаружить себя и погибнуть зря. Бетке, Бетке… Что же ты молчишь?»

- Бетке и Ланге убиты! - услышал я голос кого-то из моих солдат: - мы открываем огонь на счет три. Если вы живы, обершарфюрер, действуйте! Eins, zwei, drei!

Снова застрочили автоматы и через мгновение гулко ударил пулемет. Я вскочил на ноги и побежал к избе. На ходу дернул шарик запального шнура гранаты. Старуха, увидев меня, громки закричала:

- Сынок! Сынок!

Я видел в окно, как русский, оставив пулемет, быстро поднимает в мою сторону висевший на его плече автомат. 

- Сы-нок! Ха-ха-ха! - злобно захохотал я и, на мгновение встретившись глазами с русским, бросил в окно гранату. В то же мгновение раздалась длинная очередь. Меня отбросило назад, и через секунду прогремел взрыв. 

Все было кончено. 

Я встал и, держа наготове автомат, приоткрыл покосившуюся от взрыва дверь избушки. Стол был опрокинут. Из-под него были видны ноги старухи в кирзовых сапогах. Солдат, отброшенный взрывом, сидел на полу, сжимая в руках автомат. Все его тело, нашпигованное осколками, было в крови. Лицо было сплошным кровавым пятном, но его открытые глаза, голубые и светлые, словно живые смотрели на меня.

- Вы ранены, обершарфюрер! Санитара сюда! - крикнул кто-то из подбежавших солдат.

В горячке я не заметил, что был ранен в плечо и голову. Снял каску - в ней было две дыры навылет. По виску текла теплая струйка крови. По руке из рукава тоже струилась кровь. Это было мое первое ранение. 

Подбежавшие солдаты уложили меня на расстеленную палатку, и санитар принялся обрабатывать и перебинтовывать раны. К счастью, только рана в плечо заслуживала внимания, остальные оказались легкими царапинами. 

Солдаты подходили и радостно благодарили меня. Это был мой триумф - тяжелая победа во имя спасения своих солдат. Я много раз представлял себе то ощущение эйфории и восторга, когда я, совершив героический подвиг, получаю награду из рук самого фюрера и поздравления окружающих. 

Но в тот момент, несмотря на поздравления и радость моих солдат, их восхищение моим поступком, я не испытывал ничего, кроме смертельной усталости и опустошенности.

После перевязки я встал и еще раз осмотрел место боя. Зашел в избу. Еще раз посмотрел на русского солдата. Он оставался в той же позе с зажатым в руках автоматом. Кровь на его ранах стала коричневой, померкнувшие глаза смотрели стеклянным взглядом перед собой. Ворвавшийся в избу сквозняком порыв ветра ворошил его соломенные, выгоревшие на солнце, волосы. 

Тогда меня впервые посетила мысль - а этот солдат не мышь, не таракан. Он был настоящим и мужественным воином. Я смотрел на него довольно долго. Это странно, но я любовался им - никогда до этого я не видел такой красоты и величия смерти.

В избу вошел один из солдат и доложил:

- Господин обершарфюрер! Мы потеряли тридцать два человека убитыми и одиннадцать ранеными. Из них шестеро тяжело. 

Я кивнул и вышел из избы, отдал распоряжение похоронить убитых.

Сам я сел на ступеньку изрешеченной пулями избушки и безучастно смотрел, как мои солдаты копали ямы, складывали убитых. Их разговоры, стоны раненых, чей-то нервный смех не отвлекал меня от пустоты, поглотившей меня.

- А что с русскими делать? - спросил подошедший шутце Бауэр. 

Я недолюбливал этого рыжего здоровяка за нерешительность. Нет, не в бою. Он был прекрасным гренадером, знавшим свое место в сражении. Но он с состраданием относился к гражданским русским мышам, и несколько раз задавал мне один и тот же, как мне тогда казалось, глупый вопрос - зачем мы убиваем мирное население. Трудно было обьяснить ему, что никакое оно не мирное, а враждебное и подлежащее уничтожению. 

- Изучайте труды фюрера, Бауэр! - всегда обрывал я его. - Вам надо бы служить в тыловых частях, а не в СС  - остром наконечнике победоносного копья Рейха. 

Последнюю фразу я заимствовал в одном из изречений Рейхсфюрера Гиммлера.

Бауэр всегда отходил от меня после моих слов, но этой ночью после рейда, когда мы расстреливали жителей деревни, уличенных в помощи партизанам, он снова спросил:

- Зачем?

- Потому что они враги, они - вредители, они - мыши! - заорал на него я.

- Они - мирные люди, - спокойно ответил он.

- Изучайте труды фюрера, Бауэр!

- Фюрер тоже человек и может ошибаться. 

Я сорвался на него:

- По возвращении я жду вашего рапорта, Бауэр! Вам не место в СС!

 

Когда он подошел ко мне с вопросом о русских, я хотел было ему сказать, что, конечно, их надо похоронить, но нутро мое, пропитанное насквозь нацистской идеологией, проявилось сухим ответом:

- Идите отдыхайте, Бауэр! Мы не хороним мышей. Пусть этим занимаются сами мыши или похоронная команда.

Бауэр молча отошел от меня. 

Часа через два, закончив с похоронами товарищей, я приказал построиться. Неспособных идти раненых уложили на развернутых палатках. Я подошел к избе, испытывая странное  чувство - я хотел попрощаться с ним, с этим русским героем.  Мне очень хотелось похоронить его самому, но я не мог перешагнуть через свои установки и еще показаться при этом слабым перед своими солдатами.

Я вошел в избу. Трупов в ней не было.

«Бауэр! Черт его возьми! - взорвался я про себя, но тут же следующая мысль погасила гнев: - а ведь он правильный человек, этот сукин сын Бауэр!»-

Бауэр! Ко мне, - крикнул я, выйдя из избы.

Он подошел ко мне и отрапортовал. Глаза его, мне показалось, смотрели на меня с ненавистью. Мне захотелось извиниться, но вместо этого я строго его спросил:

- Кто вам позволил это сделать, Бауэр?

- Совесть, господин обершарфюрер! - ответил он твердым голосом.

Я осознавал его правоту и молча смотрел в его серые глаза с подрагивающими белесыми ресницами.

- Они похоронили наших солдат. И они были тоже солдатами.

- Кого они похоронили? - спросил я.

- Наших двоих пулеметчиков с этого поста.

Он показал рукой на редкие кусты метрах в двадцати.

Я пошел туда и остановился перед двумя холмиками свежей земли на которых аккуратно лежали каски наших солдат. В нескольких метрах возвышались четыре  аккуратных холмика, под которыми лежали русские. 

Я тогда впервые задумался о несправедливости той войны и о том, что несправедливость эта исходила от нас. Но мне было только двадцать четыре года, и я вырос в среде нацистского воспитания, не знал другой идеологии, считал Гитлера мессией, спасающим Германию. Да почти вся Германия была под влиянием той сатанинской идеологии. Бауэр был не таким. И я даже хотел отдать его под суд по возвращении в наш полк, но что-то удержало меня тогда. 

Вальтер до этого внимательно слушавший отца, спросил:

- Бауэр? Это не тот пастор из Гамбурга, с которым ты дружил?

- Да. Это был единственный человек, который знал мое прошлое, с которым я мог поделиться своей душевной болью. Только он мог на время утешить меня. Мы подолгу беседовали с ним обо всем. Он рассказал мне, что того русского солдата звали Николаем. Он сохранил его солдатскую книжку. Бауэр был единственным моим другом, сынок. Он, ты знаешь, умер два месяца назад…

Старик замолчал и сжал руку сына. Через минуту он открыл слезящиеся глаза и улыбнулся:

- А сегодня я видел того солдата…

- Кого? 

- Русского. Николая.

- Папа, я вызову доктора.

Старик бредил, сжимая руку сына крючковатыми жесткими пальцами.

- Я встретил его сегодня в магазине… И даже помог ему выбрать хорошее вино… И он, ты знаешь, простил меня. Совсем простил, сынок…

Старик вздрогнул и захрипел. Пальцы разжались, и рука упала на грудь, которую в эту минуту покидала его измученная, исстрадавшаяся душа.

 

 

  1.     (1) Возьмите  вот это испанское вино. Оно очень хорошее.

  2.     (2) Возьмите вот это вино.

  3.     (3) У вас нет выхода. Сдавайтесь.

  4.     (4) Сопротивление бессмысленно.

  5.     (5) Что за собачий язык?

  6.     (6) Да, это хорошая машина.

  7.     (7) Да-да, Воронеж. Здесь налево пожалуйста.

  8.     (8) Нет. Нет, я не был в Москве.

  9.     (9) Большое спасибо. Хорошей дороги.

  10.     (10) Фанатики

  11.     (11) На чтобы надеешься? Сдавайся!

  12.     (12) Огонь!

 

Март 2020